Chapter 3
Глава 3: Голос из прошлого
Эдмунд ждёт визита Наты в больнице. Она приходит, они вспоминают 1987 год, мастерскую отца и свои мечты. Разговор о переменах в жизни, о том, как каждый из них нашёл свой путь после распада СССР. Ната дарит Эдмунду старую фотографию, которую хранила все эти годы, и обещает навещать его. Эдмунд чувствует, как прошлое и настоящее сплетаются воедино, давая ему надежду.
Утро застало меня врасплох — я проснулся раньше, чем обычно, и долго лежал, глядя, как солнечный луч медленно ползёт по стене, перебираясь от окна к тумбочке. В палате пахло лекарствами и свежестью, которую приносил утренний сквозняк. Я взял блокнот, полистал страницы, но писать не хотелось. Сегодня я ждал. Ждал Нату.
Сердце билось ровно, но где-то в груди затаилось волнение — как перед экзаменом в институте, когда знаешь материал, но всё равно боишься. Я надел чистую рубашку, которую мать принесла накануне, причесался перед маленьким зеркалом над раковиной. В отражении на меня смотрел усталый мужчина с сединой на висках и глазами, в которых застыла тишина. «Что она увидит?» — подумал я. Но ответа не было.
Около десяти часов в коридоре послышались шаги, и дверь приоткрылась. Сначала я увидел букет — жёлтые хризантемы, яркие, как солнце в тот день, когда мы чинили радиоприёмник. А потом — её. Ната стояла на пороге, чуть запыхавшаяся, с улыбкой, которая осветила всю палату. Она была в лёгком платье в горошек, волосы собраны в небрежный пучок, и в руках, помимо цветов, — пакет с фруктами.
— Привет, Эдмунд, — сказала она, и голос её дрогнул, будто она тоже волновалась. — Разрешишь войти?
Я кивнул, чувствуя, как к горлу подступает ком. Она подошла к кровати, поставила цветы на тумбочку, рядом с фотографией, и села на стул, который всегда стоял у окна. На мгновение мы оба замолчали, разглядывая друг друга. Время сделало своё дело: вокруг её глаз появились морщинки, но взгляд остался тем же — живым, искрящимся.
— Ты почти не изменился, — сказала она, и в голосе её послышалась теплота. — Только вот... устал, наверное.
— А ты стала ещё красивее, — ответил я, и это было правдой. — Как ты меня нашла?
— Твоя мама дала номер больницы. Я позвонила, узнала, когда можно прийти. Она очень переживает за тебя, знаешь? — Ната развернула пакет, достала яблоко и протянула мне. — На, съешь. В больницах кормят невкусно, я помню.
Я взял яблоко, надкусил. Оно было сладким, с лёгкой кислинкой, и напомнило мне детство — яблоня в нашем саду, мать, которая варила варенье, и Ната, которая воровала яблоки с соседского участка.
— Помнишь, как мы лазили к дяде Коле за яблоками? — спросил я, улыбнувшись.
— Ага, — засмеялась она. — А он выбегал с палкой, кричал, что вызовет милицию. А мы прятались в кустах и давились от смеха. Потом ты подарил мне самое большое яблоко, и я думала, что это любовь.
Она замолчала, и в палате повисла тишина, наполненная воспоминаниями. Я смотрел на неё и видел ту девчонку, которая бегала по двору в школьной форме, с развязанными лентами, и кричала: «Эдмунд, догони!». Теперь передо мной сидела взрослая женщина, успешная, уверенная в себе, но в глазах её всё ещё теплился тот же огонёк.
— Расскажи о себе, — попросил я. — Как ты живёшь?
Ната вздохнула, поправила платье и начала рассказывать. После развала СССР ей пришлось нелегко — завод, где она работала технологом, закрылся. Она перебивалась случайными заработками, торговала на рынке, пока не открыла свой магазин одежды. Сначала маленький, потом побольше. Теперь у неё три точки в центре города и небольшое ателье.
— Буржуазный мир, — усмехнулась она. — Кто бы мог подумать, что мы будем жить так? Помнишь, в восемьдесят седьмом мы мечтали о джинсах и жвачке? Теперь у меня витрины ломятся от брендов, а я всё равно иногда просыпаюсь и думаю, что это сон.
— А я так и остался инженером, — сказал я тихо. — Работал на заводе, пока он не развалился. Потом перебивался ремонтами, частными заказами. Теперь вот... лежу.
Ната взяла мою руку, и от её прикосновения по коже пробежал ток. Она посмотрела мне в глаза, и в её взгляде я прочитал не жалость, а понимание.
— Ты всегда был слишком серьёзным, Эдмунд. Слишком много думал. А жизнь — она простая: надо жить сейчас. Слышать, как ветер шумит, чувствовать, как солнце греет. Ты помнишь, что я говорила тогда, в мастерской? «Давай жить здесь и сейчас».
Я кивнул, вспомнив тот день. Отец паял, Ната подавала детали, а я сидел на табуретке и смотрел, как она смеётся. Тогда я думал, что это будет длиться вечно. Но ничего не длится вечно.
— А ты помнишь, что сказал твой отец, когда мы включили приёмник? — спросила она.
— Он сказал: «Вот, теперь слышно весь мир». А ты ответила: «Только бы этот мир нас услышал».
— Точно! — Она рассмеялась, и смех её прозвучал как колокольчик. — Мы были такими наивными. Думали, что музыкой можно изменить всё. А оказалось, что музыка просто помогает пережить.
Мы говорили ещё долго. О её поездках в Турцию за товаром, о моих попытках написать книгу, о том, как изменился город. Она рассказала, что вышла замуж, но развелась — «не сошлись характерами, он хотел, чтобы я сидела дома, а я хотела летать». Детей у неё не было, и в голосе её прозвучала лёгкая грусть, когда она говорила об этом.
— А ты? — спросила она. — Ты так и не женился?
— Был один раз, — ответил я. — Неудачно. Она ушла, сказав, что я живу прошлым. Может, она была права.
Ната покачала головой:
— Прошлое — это часть нас. Нельзя от него отказываться, но нельзя и прятаться в нём. Нужно брать из него лучшее и идти дальше.
Она достала из сумки старую фотографию — ту самую, что лежала у меня на тумбочке, только в другом ракурсе. На ней мы стояли у мастерской отца: я, Ната и отец. Отец держал в руках радиоприёмник, а Ната обнимала меня за плечи. Мы все улыбались, и солнце освещало наши лица.
— Я храню её с тех пор, — сказала она. — Думала, однажды покажу тебе. Когда-нибудь. И вот — показала.
Я взял фотографию, провёл пальцем по краю. Бумага пожелтела, но изображение осталось чётким. Отец на ней выглядел молодым, без седины, с уверенной улыбкой. Я вспомнил его руки, мозолистые, пахнущие металлом, и его голос: «Работа прежде всего». Он не дожил до двухтысячных — сердце остановилось в девяносто восьмом, когда завод окончательно закрылся.
— Я скучаю по нему, — сказал я тихо.
— Я знаю, — ответила она. — Но он бы гордился тобой. Ты выжил, Эдмунд. Ты всё ещё здесь, пишешь, вспоминаешь. Это много значит.
За окном начал накрапывать дождь, и капли стучали по стеклу, создавая ритм, похожий на музыку. Ната встала, подошла к окну и посмотрела на улицу.
— Дождь, — сказала она. — Как в тот день, когда мы целовались под навесом у твоего дома. Помнишь?
— Помню. Ты промокла до нитки, а я отдал тебе свою куртку.
— И ты простудился потом. Твоя мама ругала тебя и поила чаем с малиной. — Она обернулась и улыбнулась. — Хорошее было время.
Я смотрел на неё, и в груди разливалось тепло. Казалось, что все эти годы — боль, одиночество, потеря себя — отступали, уступая место чему-то светлому. Ната подошла к кровати, взяла мою руку и сжала её.
— Я приду завтра, — сказала она. — И послезавтра. Если ты захочешь.
— Захочу, — ответил я, и голос мой прозвучал твёрже, чем я ожидал.
Она поцеловала меня в щёку, и её губы были тёплыми. Потом она собралась, оставив хризантемы и яблоки, и ушла, помахав мне на прощание рукой. Дверь закрылась, и в палате стало тихо. Только дождь шумел за окном, да где-то в коридоре слышались голоса медсестёр.
Я взял блокнот и написал: «Сегодня прошлое пришло ко мне в образе женщины с хризантемами. Оно не стало меня упрекать — оно просто село рядом и взяло за руку. И я понял, что некоторые нити не рвутся, даже когда кажется, что всё потеряно. Они ждут, когда ты будешь готов за них потянуть».
Я закрыл глаза и услышал, как за окном дождь стихает, уступая место солнечным лучам, которые пробиваются сквозь облака. Завтра будет новый день. И Ната придёт снова.