Episode 3

Я кричал им в окно: «Что вы делаете?», но они не отвечали. Только один раз старый Цаплин, тот самый, которому корова проломила голову, повернулся ко мне — и я увидел, что у него вместо лица ровная серая плоскость, как стена в больничном коридоре.

Наутро я пошёл искать участкового. Но участковый, дядя Миша, сидел у себя в кабинете с закрытыми глазами и мерно кивал, будто слушал музыку. Я тронул его за плечо — он открыл глаза, и я увидел, что зрачки у него — такие же точки, какие носили евреи. Маленькие, чёрные, они перекатывались внутри белков, как дробинки.

— Помогите, — сказал я. — Они переставляют точки, я не знаю зачем.

Дядя Миша посмотрел на меня серьёзно и ответил:

— А ты думал, у тебя есть друзья? Друзей нет. Дурней нет. Перевозчиков точек нет. Больных нет. Больниц нет.

— Как нет? — спросил я. — А вы? А больница в городе?

— И меня нет, — сказал дядя Миша и закрыл глаза.

Я вышел на улицу, и город был пуст. Не то чтобы люди исчезли — они были, но все делали одно и то же: наклонялись, поднимали, переносили на шаг. Каждый что-то своё. Один перекладывал камешек, другой — травинку, третий — своё отражение в луже. Никто не смотрел друг на друга. Никто не разговаривал.

Я вернулся домой и запер дверь на засов. Но стены стали прозрачными — не стеклянными, а именно прозрачными, как будто их вовсе нет, но я всё ещё внутри. Сквозь них я видел, как Цаплин с плоским лицом стоит у моего крыльца и держит в руках мою корову. Корову ту самую, с копытом. Только она была не живая, а нарисованная на куске картона, и он аккуратно переставлял её с места на место. Сначала у двери, потом на три шага левее, потом к забору.

— Зачем? — спросил я шёпотом.

И кто-то ответил мне изнутри моей же головы голосом, похожим на скрип немазаных ворот:

— Чтобы ты понял, что ты один. Чтобы не было ни больницы, ни врача, ни таблетки, ни вчера, ни завтра. Только эта точка, куда ты сам себя поставил. И никуда не денешься.

Я сел на пол среди прозрачных стен и смотрел, как Цаплин переставляет картонную корову. Она уже стояла на середине двора, потом у самого сарая, потом у калитки. Я знал, что ночью он придёт и поставит её на мою кровать. И я не мог позвать никого, потому что все, кого я знал, стояли на улице и переставляли свои точки, и у каждого вместо лица была ровная серая плоскость.

И тут я понял: настоящая шизофрения началась не тогда, когда корова лягнула Цаплина. Она началась сейчас. Когда нет ни друзей, ни дурней, ни перевозчиков, ни больных, ни больниц. Только ты и эта бесконечная процедура — шаг влево, шаг вправо, поднять, опустить.

И никто не придёт. Потому что никто не знает, что я здесь. И я сам уже не знаю, здесь я или нет. И есть ли у меня лицо.

Но вдруг — тишина сломалась. Цаплин остановился. Он повернул ко мне свою серую плоскость, и на ней, как трещина, проступила улыбка. Он поднял картонную корову над головой и начал медленно кружиться, будто танцевал. Из его горла вырвался звук — не то скрип, не то напев. И все остальные на улице тоже остановились, подняли свои невидимые точки и закружились, каждый на своём месте. Они двигались в одном ритме, без музыки, но слаженно, как стая птиц.

Я встал. Мои ноги сами понесли меня к двери. Я вышел на крыльцо, и Цаплин протянул мне картонную корову. Я взял её — она была тёплой, как живая. И я тоже начал кружиться, держа корову над головой. Мы кружились все вместе — евреи, дядя Миша, Цаплин, я — и точки, которые они переставляли, теперь летели в небо, как искры.

Это был буги. Танец, которого никто не учил. И в этом танце не было ни друзей, ни врагов, ни больных, ни здоровых. Были только мы, кружащиеся в пустом городе, и картонная корова в моих руках, которая вдруг стала настоящей — тёплой, живой, с настоящим копытом, готовым ударить снова.