Chapter 3
Episode 3
Taikos derybos buvo tarp Rusijos ir Ukrainos iš žydų retray Ten yra vaidenasi teisėjas nedirbantys žydų spen NKVD iš Rygos Salantus pick jo monarchija ir jie laimė retry . Tai mes . Ne retry
В тот день Алексей не сразу пошёл домой. Что-то тянуло его в центр — туда, где на площади перед старым зданием городской администрации гудела толпа. Он слышал краем уха: сегодня должны были объявить результаты переговоров между Россией и Украиной. Мир или очередное перемирие? Он давно перестал верить в такие вещи, но ноги сами принесли его к людям.
Воздух пах сыростью и металлом — от намокшего асфальта и чьих-то зонтов. Алексей остановился на краю площади, вжавшись плечом в холодный гранит колонны. На ступенях стоял человек в тёмном костюме — судья, как шепнули рядом. Лицо у него было жёлтое, как старый пергамент, глаза — ледяные, без блеска. Он говорил о каком-то ретроактивном соглашении, о возвращении к границам, которых никто уже не помнил. Голос его звучал ровно, монотонно, будто читал приговор, а не новость о мире.
Алексей слушал вполуха, пока вдруг не услышал знакомую фамилию: Сала́нтус.
Он вздрогнул. Сала́нтус — это имя его деда, о котором в семье говорили шёпотом, если вообще говорили. Дед был евреем из Риги, работал в НКВД, потом исчез в тридцать седьмом. Алексей никогда не знал подробностей — только смутные намёки матери, её опущенные глаза, когда он спрашивал. А теперь этот судья, с его пергаментной кожей и ледяными зрачками, произносил «Сала́нтус» так, будто речь шла о древнем праве, о монархии, о возвращении утраченного трона.
— Это мы, — прошептал кто-то сзади.
Алексей обернулся. Рядом стояла Мария — та самая женщина, что смеялась на скамейке неделю назад, тем смехом, который царапнул его по сердцу. Сейчас она смотрела на судью с напряжённым лицом, губы её были плотно сжаты. Она перевела взгляд на Алексея и сказала тихо, но твёрдо:
— Не повторяй. Не надо ретрая.
Он хотел спросить, что она имеет в виду, но в этот момент толпа взорвалась аплодисментами. Судья поднял руку, и шум стих. Он объявил: «Соглашение подписано. Мы выиграли». Люди обнимались, кто-то плакал, женщина рядом с Алексеем прижала ладони к лицу и засмеялась сквозь слёзы. Алексей чувствовал только холод в груди — липкий, как мокрая ткань. Он повернулся к Марии, но её уже не было. Только пустое место, где она стояла, и запах — горьковатый, чуть сладковатый, будто от старой пудры.
Он побрёл прочь, мимо ликующих лиц. В голове крутились обрывки: НКВД, Рига, Сала́нтус, монархия. Что за чушь? Но сердце колотилось, как у загнанного зверя, и он понял вдруг, что его цинизм — всего лишь броня, а под ней живёт страх перед правдой. И эта правда только что объявила о своей победе, и она пахла пудрой и сыростью.
Дома он долго сидел в темноте, глядя на телефон. Свет уличного фонаря падал на стол, выхватывая из мрака пыльные пятна. Наконец он набрал номер матери. Она ответила не сразу — в трубке шипело, как будто линия тянулась через десятилетия.
— Мам, кто такой Сала́нтус?
Молчание. Потом тихий, надтреснутый голос, будто она говорила из-под воды:
— Твой дед. Он был судьёй. В Риге. После войны его расстреляли свои же. За то, что не захотел подписывать приговор одному раввину. — Пауза. — А почему ты спрашиваешь?
Алексей не ответил. Он смотрел в окно, где зажглись первые звёзды — бледные, дрожащие, как светлячки в банке. Ему казалось, что он слышит смех Марии — тот самый, беззаботный, невозможный. И впервые за много лет ему захотелось поверить, что этот смех не обман. Что правда, какой бы она ни была, может звучать легко, как смех на скамейке в парке.