Первые Дни в Школе

Алекс стоял у массивных, резных ворот школы волшебников "Жватикус", и сердце его замирало от смеси страха и предвкушения. Оранжевая кожа, обычно сияющая под лучами солнца, казалось, тускнела в тени высоких, зубчатых стен. Десять лет – возраст, когда мир должен быть полон открытий и смеха, но вместо этого Алекс чувствовал лишь тяжесть молчания, наложенного на него родителями. Его рот, его нежный, детский рот, был аккуратно зашит, нитью, казавшейся прочнее любой стали. И не только рот. Там, где раньше были другие, более интимные отверстия, теперь тоже красовались швы, словно кто-то решил, что тело эльфа должно быть безупречно гладким, без лишних "нерузеи . Это было решение его родителей, решение, которое он не мог ни оспорить, ни понять.

Первые дни в "Жватикусе" были похожи на погружение в ледяную воду. Огромные коридоры, украшенные мерцающими кристаллами и древними фресками, казались бесконечными. Ученики, одетые в мантии всех цветов радуги, сновали туда-сюда, их голоса наполняли воздух звонким смехом и оживленными разговорами. Но для Алекса все это было чужим, далеким миром. Он пытался улыбнуться, но даже это движение губ казалось нелепым и ограниченным. Он хотел спросить, хотел объяснить, хотел просто сказать "привет", но из его зашитого рта не вылетало ни звука.

На уроках магии он сидел на задней парте, пытаясь следить за движениями рук учителя, за магическими символами, которые появлялись в воздухе. Но когда профессор вызывал кого-то к доске, чтобы продемонстрировать заклинание, Алекс чувствовал, как его внутренний мир сжимается. Он знал, что не сможет ответить, не сможет продемонстрировать, не сможет даже попросить помощи. Его глаза, обычно полные любопытства, теперь были наполнены грустью и растерянностью.

Однажды, во время урока трансфигурации, профессор Варгус, старый эльф с длинной серебристой бородой, попросил учеников превратить перышко в маленькую птичку. Алекс внимательно наблюдал за тем, как его одноклассники сосредоточенно шептали заклинания, как перышки трепетали и оживали в их руках. Когда пришла его очередь, он протянул руку к своему перышку, чувствуя, как внутри него бурлит желание, желание творить, желание быть таким же, как все. Он закрыл глаза, представил себе крошечную, порхающую птичку, но когда открыл их, перышко осталось просто перышком. Он почувствовал, как на него устремились взгляды. Смешки. Он опустил голову, чувствуя, как щеки заливает румянец.

Обед в Большом Зале был еще одним испытанием. Столы ломились от еды, но Алекс не мог насладиться ни одним блюдом. Ему приходилось есть с помощью специальной соломинки, которую ему выдали, и каждый глоток казался ему актом унижения. Другие ученики смотрели на него с любопытством, а некоторые – с явным отвращением. Ему хотелось спрятаться, исчезнуть, стать невидимым.

Вечерами, когда все остальные ученики собирались в гостиных, чтобы поболтать или поиграть, Алекс уходил в свою комнату. Он лежал на кровати, глядя в потолок, и слушал звуки снаружи – смех, песни, споры. Он чувствовал себя так, словно был заперт в стеклянной клетке, наблюдая за жизнью, но не имея возможности в ней участвовать. Его родители, казалось, забыли о нем, отправив его в эту школу, словно избавившись от неудобной игрушки. Он скучал по ним, по теплу их рук, даже по их странным, непонятным решениям. Он хотел понять, почему они это сделали.

Однажды, когда Алекс бродил по пустынному коридору, пытаясь найти библиотеку, он услышал тихий плач. Он пошел на звук и обнаружил маленькую эльфийку, сидящую на полу у окна, обхватив колени руками. Ее мантийка была порвана, а на щеках блестели слезы. Алекс остановился, не зная, как подойти. Он хотел спросить, что случилось, но слова застряли в горле. Вместо этого он подошел ближе и сел рядом с ней, просто присутствуя.

Девочка подняла на него заплаканные глаза. Она была удивлена, увидев его, но в его молчаливом присутствии не было осуждения, только тихое сочувствие. Алекс показал на ее порванную мантийку, а затем на свои руки, как бы предлагая помочь. Девочка, немного поколебавшись, протянула ему край